47

Под подушкой

В детстве, когда уже учился в начальной школе, пришла мне в голову такая фантазия... Жили мы скромно, если не сказать бедно. И нафантазировал я про деньги: вот бы каждое утро под подушкой находить десять рублей. А потом фантазировал, как бы я этими деньгами распоряжался.

Каждое утро – десять рублей. С ума сойти.

Но всякая фантазия должна быть как-то ограничена. Особенно – про деньги. Так мне казалось. И я придумал: десять рублей под подушкой каждое утро, но только на моём диване. Если просыпаешься где-то еще – фиг.

И стал считать. Так бы триста рублей вышло. А так... На выходные – к Бабане или к деду Осе. Раз в месяц – можно у Сашки. На каникулах – в поход или на дачу, а то и вовсе в лагерь. Это ж сколько я потеряю?

Стал прикидывать. Если и вправду – что бы выбрал, жизнь с достатком под подушкой или свободу?

Глупая фантазия. Конечно, свободу. Ну, конечно.

А если бы вправду?

Мама слушала как-то странно. Прикидывала, наверное.
47

Casus caput (посвящается головной боли)

В ночь на 5 августа 1941 года на площадь между памятником Тимирязеву и зданием старой двухэтажной аптеки упала авиабомба. Образовалась огромная воронка, здание аптеки перекосило, голова естествоиспытателя оторвалась и полетела. В нашем доме, зажатом между Мерзляковским и Столовым переулками, разбились двойные венецианские стёкла. Всё это произошло более или менее сразу. Рассказывали, что голову академика находили то там, то сям. По городским анекдотам судя, летала она по необычайной траектории, а потом вроде как сама вернулась на место.

Голова Климента Аркадьевича
над Москвою оглохшей летела
и казалось: страна замерла.
Бормотало тревожное радио,
под брезентом трусливо потели
позолоченные купола.

Просвистев над Феодором Студитом,
где ховался царь Пётр Алексеевич,
голова крепче стиснула пасть.
Покосилась на мхатовы студии,
заприметила храм Вознесения,
постаралась в алтарь не упасть.

Раскрутилось ядро пучеглазое
над столицею летом погожим,
в разудалый пустившись полёт,
и с разгону метнула в чумазого,
толсторожего графа Алёшу
сизариный жемчужный помёт.

Мимо пряничных домиков Шехтеля,
над облезлой усадьбой Суворова,
над Лопатинским особняком,
проносилась башка обесшеена,
озирая разруху суровую,
позаросшую вкривь сорняком.

Говорила Москва левитаново,
голосила гражданка прохожая,
скрёб асфальт заскорузлый Муса.
Плёл народ: залетела в Чертаново
на Калинина морда похожая,
по гранитным признали усам.

Той порою во рву, за каштанами,
меж Тверским и Никитским бульварами,
в розовеющем сладком дыму,
перестав тяготиться кошмарами,
академик лежал обезглавленный
и хорошее снилось ему.
47

(no subject)

В детстве я мечтал стать барабанщиком.
Настоящий Барабан. Представляете?
Во дворце культуры был такой. Уже старый.
Мама там работала библиотекарем. Ей бы отдали. Всё равно – на свалку.
Она сказала: "Соседей жалко".
Мне – ничуточки.
Она сказала: "У нас нет места".
Я всхлипнул.
"Знала я одного барабанщика. Толстого, лысого. Стучал как бог".
Нашла дурака.
Вышло по-моему. Был у меня барабан, и палочки были.
Почему же я не стал барабанщиком?
Боялся растолстеть и облысеть?
Нет. Ну... Нет.
Просто я решил стать корреспондентом.
В настоящей Газете. Представляете?
"Знала я одного корреспондента", – сказала мама.
47

(no subject)

Это закон природы:
homo lassus - человек уставший
стремительно, день за днём,
старательно, год от года,
становится старше.
47

(no subject)

песенка

хрустальным звоном
хрустящим настом
зима осталась
во мне лет на сто

еловой хвоей
медовой хворью
осталось детство
за синим морем

с тех пор упрямо
мне снилась мама
свечой погасшей
во мраке храма

в нелепом танце
названий станций
жизнь пролетела
а я остался
47

(no subject)

– Женя, прекрати подкрадываться к дедушке! Прекрати на него прыгать! Прекрати немедленно! Ты его убьёшь!
– Бабушка, мы играем!
– Аня, мы играем.
– Глупые игры. Гриша, у тебя сердце.
– Деда, где у тебя сердце?
– Тут.
– Тут?
– Тут.
– Можно послушать?
– Можно.

– Слышно. Вот так: бу-бум, бу-бум, бу-бум.
– Это хорошо.
– Ты не бойся. Я не буду прыгать на сердце. Буду прыгать на живот.


47

(no subject)

Нанизываются облака,
как бусы.
Играем с мамой в дурака –
на мусор.

Чай с пряником, не абы как,
вприкуску.
Сегодня пятничный дурак –
французский.

Нам по рубашке каждый туз –
знакомый.
– Тасуй, мадам.
– Вскрывай, француз.
– Запомним...

Запомним шелест старых карт,
их запах,
и наш нешуточный азарт.

По крапу
запомним каждую змею
в колоде...

– Сдавай.
– Французам не сдаюсь.
– Кто ходит?

Кто побеждён – тому с ведром
к помойке –
там пивняка желтеет дом
нестойкий.

Там проплывают облака,
как бусы.

Там мы сыграли в дурака –
на мусор.
47

(no subject)

На презентации "Иерусалимского журнала", под обложкой которого я оказался благодаря рекомендации Лены Берсон и благосклонности Игоря Бяльского. Снимал Михаил Польский.

47

(no subject)

- Кто ты, девочка?
- Я судьба.
Конопатая, сбоку бантик.
Имя выцарапано на парте.
С горки кубарем -
в кровь губа.

- Я люблю тебя.
- Дурачок.
Я судьба твоя. Будет горько.

Мы в обнимку сидим на горке
и не спрашиваем ни о чём.
47

ДЕТСКИЙ САД

Рублёвка. Бабки-лавочки.
Отдельная квартира.
Детсад, скакалки, салочки,
толстяк Петров – задира.
Куда-то за орехами,
на край какого света –
мы летом переехали.
И я реву про это.
Каштаны стали липами,
совочек – автоматом.
Вот эти дяди сиплые
жидка научат мату.
Намедни чёрной "Волгою"
меня почти сбивали,
когда мы с мамой долгое
шоссе перебегали.
Такие страсти-ужасти –
а дочка тёти Милы
показывала глупости,
пока посуду мыли.
Я маме не рассказывал.
Кому сказать такое?
Я тоже ей показывал,
и разное другое.
У мамы снова сессия –
я на пять дней посажен.
Давно хочу на пенсию,
в другие страны даже.
Полуслепому хлюпику,
из вороха игрушек
достались только кубики –
и никаких подружек.
В саду за то, что писался,
меня прозвали "ссакой".
Сначала я обиделся,
потом устроил драку.
Меня там голым ставили
на стыдный подоконник.
"Такой, как ты, при Сталине
давно бы был покойник".
И некому пожалиться,
и страшно до икоты,
мне срок мотать до пятницы,
а то и до субботы.
За что меня покинули?
Злодей Петров хохочет.
Меня с ракеты скинул он,
и я разбился очень.
Звоните маме, сволочи.
А им какое дело?
Рука болела до ночи,
а утром посинела.
Примчались мама с дедушкой.
Больница, гипс, пипетки.
И стали пичкать деточку
таблеткой и конфеткой.
Им тоже было страшно, но
не подавали виду.
И вот что, вроде важное:
Петрова я не выдал.
Я пулею бандитскою
врагами в руку ранен.
Вернулся на Никитские.
Компоту дай, Бабаня.