47

(no subject)

Нежный мой друг,
Нюша.
Вьюга вокруг
кружит.
Кажется льдом
небо.
Кажется дом –
небыль.
Где та Москва?
В полночь
адрес едва
вспомнишь.

Мы тут живём
сносно.
Пахнут жильём
сосны.
Пахнет золой
каша.
Фото со мной
наше.
Гляну порой.
Спрячу.
Разве герой
плачет?

А за бугром
финны.
Тихо, кругом
мины.
Вроде война
где-то.
Нам на хрена
это?
Все эти шуры-муры...
<Вычеркнуто цензурой>

Трудно писать
ночью.
Хочется спать
очень.
Хочется выть
выпью.
Хочется пить.
Выпью!
В кружке скрипит
иней.
Тут даже спирт
синий.

Ладно, засим
скажем:
кланяйся всем
нашим.
Жду новостей
почтой.
Пляшет, прости,
почерк.
Нюша... Люблю
сильно.
Помни. Целуй
сына.


47

(no subject)

Женя любит Лину.
Лина любит Сашу.
Саша старше Жени.
Саша Жене страшен.

Лина снится Жене.
Саша снится Лине.
Саша любит песню
"Синий, синий иней".

Жене пела мама
"Спи, моя Светлана".
Мама любит Женю.
Но уходит рано.

Белым, белым мелом
расписали спину.
"Женя любит Лину".
Женя любит Лину.
47

Серафим Финкель. КАК Я ХОРОНИЛ СТАЛИНА

Ко дню сгинувшего упыря.

Эту историю мой папа рассказывал многократно в разных компаниях. Но публикую ее впервые, с его дозволения.

И пусть поклонники усатого монстра страдают, топают ногами, требуют опровержений. Плевать. А для тех, кто любит сравнивать версии, тут же выложу не только папины воспоминания (см. также первые комментарии к тексту).

События, описанные ниже, относятся не к 5 марта 1953-го, а к 31 октября 1961-го. Когда труп Сталина вынесли из мавзолея и закопали неподалеку.

Почти 60 лет минуло.

Папа был одним из свидетелей тех событий. Его описание в некоторых деталях не соответствует официальной, широко растиражированной версии об особой секретности и суровой торжественности процедуры, прикрытой репетицией военного парада. Под папиным текстом приведу воспоминания одного из непосредственных участников перезахоронения, которые тоже не вполне соответствуют официальной версии, но в каком-то смысле подтверждают папино изложение.

Серафим Финкель
КАК Я ХОРОНИЛ СТАЛИНАCollapse )

В сентябре-октябре 61-го я «халтурил». То ли батя, то ли кто-то из его друзей, устроил меня подсобным рабочим в бригаду строителей-каменщиков, поднимавших на пару этажей старый дом на улице Горького. Довольно скоро я поднатаскался, и мне стали доверять кладку межкомнатных перегородок. Работал я, как правило, во вторую смену, так как первую половину дня учился в институте.

31 октября, перед окончанием смены, возник наш бригадир:
– Мужики, есть халтура на ночь с двойной оплатой, но на всю ночь.
– ?
– Толком не знаю, какие-то стенки выложить.

Нас было четверо: двое каменщиков и двое подсобников. Бригадир – пятый.

Собрали инструмент: мастерки, молотки, лопаты, отвесы и пр., спустились вниз, где ждал небольшой автобус с занавесками на окнах и сопровождающим в штатском.
– Занавески не отодвигать! – предупредил он.
Нам-то зачем? Маленько удивились и приспособились покемарить, пока едем, но не успели – ехали недолго.

Автобус остановился. Выходим. Вот херня: Красная площадь, недалеко мавзолей, прожекторы. Нас проводят около мавзолея. Яма, бетонные плиты, кирпич, бадья с раствором, передвижная лебедка-кран на пердячем паре. Доски...

Подходит какой-то «хмырь»:
– Надо яму по дну и бокам выложить плитами и кирпичом. Времени час.
Бригадир ему:
– За час не управимся, надо часа три-четыре! И ещё: тащите ножовку и гвоздей стопятидесяток кило полтора-два.
– Максимум три, и не минуты больше. Потом деньги, жратва с водочкой... Ножовку и гвозди принесём.

И мы приступаем. Первым делом сбиваем два трапа...

Уложились в неполных три часа, наеблись досыта. Уселись неподалеку, ночь прохладная. Но у нас ватники... Появляется «хмырь», за ним пара солдатиков тащат в авоськах четыре бутылки «Московской», стаканы, хлеб, колбасу вареную и копченую, какие-то консервы, помидоры, огурцы, яблоки... «Хмырь» сует бригадиру деньги.

Бригадир:
– Мы что, могилку готовили? Кому?
«Хмырь» отмахивается.
– А домой как?
Я вылезаю:
– Могу пешком, у Никитских живу...

«Хмырь» сдвигает нас по лавочкам трибун подальше от мавзолея...
– Сидите, мужики, тут. Ешьте, пейте. Мало будет – еще принесу. А домой погодя. Да! Вот бумага с вашими фамилиями. Распишитесь, что болтать не будете.

Тем временем у могилки шевеление: выносят простенький гроб, спускают его и начинают закидывать могилку землей. Народу минимум.

Мы садимся, разливаем, и пьем «за упокой». Кого? Закусываем и наливаем по второй.
В память врезались консервы – не советские. Плоские банки, мясные и рыбные, «с ключиком». Такой плоский ключик с прорезью на палочке, в которую вставляется «хвостик» крышки и крышка наматывается на ключик. Сначала у нас ничего не получилось, но на помощь пришли клещи...

Бьют часы на Спасской башне... У могилы ни души.

Бригадир поднимается:
– Пойду погляжу, кого похоронили...
Мы остаёмся и начинаем укладываться. Возвращается наш бригадир с перекошенной рожей:
– Мужики! Это... мы... Сталина...

Подхватились, и к могиле. Аккуратный холмик, обложенный свежим дерном, небольшая плита и надпись: «И.В.Сталин».

Снова возникает «хмырь»:
– Собирайтесь, автобус ждёт.

И исчез. Собрались.

– Пойдём, попрощаемся что ли...

Подошли. А на плите – куча говна.

Как мы рванули...

За ту ночь я заработал больше, чем за весь сентябрь.

------

А вот как те события вспоминает Владлен Анатольевич Гурковский, полковник внешней разведки, который говорил, что был непосредственным участником перезахоронения Сталина.

«Через Сенатский проход вынесли на красную площадь щиты фанерные. Огородили место, где хотели рыть могилу, щитами. Чтоб ее не видно было. С Красной площади не просматривался этот участок… Всё делалось тихо, чтобы не вызывать никакой шумихи. Но Красная площадь была вся наводнена негласными сотрудниками… Восемь солдат полка пришли, вырыли могилу… и ушли. К вечеру завезли бетонные плиты. Все могилы на Красной площади обложены бетонными плитами – сбоку, с торца, сзади и внизу… Они ушли, время уже где-то половина десятого. В это время из Кремля подошли восемь офицеров… – нести гроб со Сталиным. Время идет, члены правительственной комиссии все здесь, никого посторонних. Ни теле-, ни фото-, ни корреспондентов. Никого. Только одна служба безопасности. И вообще – из комендатуры Кремля были комендант здания правительства, комендант Мавзолея, заместитель коменданта Мавзолея, восемь солдат, восемь офицеров полка, члены правительственной комиссии, начальник 9-го управления, его заместитель и начальники охраны Шверника… Красную площадь в шесть часов, извини меня за жаргон, вырезали, прекратили допуск на Красную площадь в 18 часов. В этот день абсолютно официально проводилась генеральная репетиция техники на Красной площади… Подъехал Шверник. И где-то без десяти десять, может быть без пятнадцати в мавзолей спускается Шверник с начальником охраны и эти восемь офицеров полка… То, что происходило внизу, мне рассказывал мой очень хороший друг Коля Панченко (Николай Федорович). Внизу, в комнату, где в гробу уже лежал, был перенесен, Сталин, вошли Шверник, комендант мавзолея, из всех офицеров вошел только один – Панченко. Места там не было. И столяр… Шверник говорит (коменданту мавзолея): снимите Золотую Звезду и срежьте пуговицы, пуговицы золотые. Пуговицы срезали. Шверник говорит: «Закрывайте». Закрыли гроб. В это время столяр, который там находился, рот раскрыл – молоток в руках, гвоздей нет. Замешательство было в течение нескольких минут. Где-то, видимо, гвозди взяли в комендатуре. Нашли гвозди, заколотили гроб – обыкновенный гроб, обтянутый красным крепом, чёрным… и сверху фуражку прибили. Всё… Вынесли гроб через боковую дверь. А в это время, к десяти часам… генералитет советской армии – они уже стояли там на площади… Впереди шел Шверник, его поддерживали под руки начальник охраны и заместитель начальника охраны. А дальше несли этот самый гроб. Больше никого не было… Опустили, верёвки вынули. И – замешательство. Один из заместителей начальника 9-го управления по хозяйственной части, такой Тарасов, он говорит: «Ну, давайте еще бетонную плиту сверху положим». И тут командир полка Конев говорит: «Нет. Не по-христиански… надо закопать. И первым три горсти земли командир полка бросил на гроб. Все остальные, кто там был, тоже бросили землю… Никаких речей, никаких выступлений… Молча. Все члены правительственной комиссии стоят в одной стороне. Руководство 9-го управления стоит рядом. Солдаты забросали землей. А бетонные плиты уже были. Была бетонная плита, на которой было написано «И.В.Сталин», год рождения и год кончины. Всё, значит, закопали, всё это аккуратно, как положено, привели. Положили эту плиту. Обложили… Всё ещё вокруг закрыто фанерой. Со стороны этого дела никто не видел… В 10 часов ровно опустили гроб, начали закапывать – и в это время по площади пошла техника. Как бы отдавая честь генералиссимусу Красной армии, своему великому вождю, своему руководителю».

Видео с записью этого разговора было по адресу https://www.youtube.com/watch?v=okkSqhsTknI
(сейчас его там нет; монолог его записал пару лет назад – пригодилось)
Некоторые дополнительные детали от Гурковского
https://www.5-tv.ru/glavnoe/broadcasts/509275/572/ Здесь снова звучит «столяр Шанин» – и снова упоминается про гвозди.
О Гурковском http://www.nnews.nnov.ru/posts/27384

-----

Чем мне в данной ситуации интересны воспоминания Гурковского?

1. Кто и как обкладывал могилу бетонными плитами? Солдаты кремлевского полка? Без квалификации?
2. У столяра, которого позвали, чтобы заколотить крышку гроба, не оказалось гвоздей. И откуда они взялись за несколько минут?

Если сложить две этих истории, то вырисовывается непротиворечивая версия: могилу готовили приглашенные рабочие, к ним же могли обратиться, по-быстрому, за гвоздями.

Вот только не помнит папа ни про какую военную технику, которая после того, как зарыли Сталина, пошла «как бы отдавая честь генералиссимусу Красной армии, своему великому вождю, своему руководителю».

А про говно помнит.
47

(no subject)

Разговаривая с Богом, помни: он тебя не слышит.
Он сидит с котом на крыше и насвистывает вечер.
Ничего ему не нужно и не важно, и не страшно.
Ни о чем его не просят. Всё создал, заняться нечем.

– Скучно, Господи?
Не слышит.

– Сколько мне ещё?
Не знает.

Он сидит с котом на крыше.
А внизу собака лает.
47

(no subject)

Где белеет вдали Владимир
за чернильной озёрной гладью,
там стрижи хоровод водили,
да попрятались на ночь глядя.

Закрываю глаза и слышу:
прадед в землю отца хоронит.
И летит над церковной крышей
неразборчивый гам вороний.

Никакой у меня России
не осталось. Ну, малость, может.
Стриж, растаявший в небе синем.
Мамин шепот: помилуй, Боже.
47

(no subject)

Наступает время курить бамбук,
жрать папоротник, сушить весло,
говорить другому "подвинься, друг",
вспоминать весну – когда везло,
завести собаку, козу, осла,
написать поэму, эссе, роман,
разобраться в теме добра и зла,
разыскать на небе Альдебаран
и не спутать с Марсом, купить слона,
настрогать детей, изучить Талмуд –
проживи всё это, пока слюна
долетит до неба, на Божий суд.
47

(no subject)

САМОЛЁТИК

Сначала мне дедушка показал. Сложил так-сяк газету "Звезда" и запустил через комнату. Получилось не очень. Это был мой первый самолётик, я его под креслом хранил – чтоб не помялся. Рисовал на нём звезды красным карандашом, пока место не кончилось.

Потом меня мама забрала. А когда вернулся...

Дедушка сразу сказал: сложим другой, получше. И сложил. По-настоящему. Взял листок для пишущей машинки, и сложил. Тщательно, по линейке. Этот, белый, летал красивыми кругами. И звезды я на нём рисовал бережно, чтобы не помялся.

Когда мама приехала, мы забрали его с собой. К другому дедушке, который подлодки делал (только это военная тайна). Я ему показал, но не дал. Он пошел во вторую комнату, вернулся с листком тетрадным, сложил свой самолётик – и запустил из окна. Поднял меня: смотри. Ох, я бил его ногами – зачем он самолётик выбросил. Мама сходила, принесла. Так у меня стало два самолётика. Я пытался разгадать их секреты, тихонечко – не порвать бы. Секреты не разгадались, порвались самолётики. Простите, дедушки.

Мой папа (эта военная тайна даже больше, чем у второго деда) придумывает самолёты. Настоящие. Которые летают по небу. Мне повезло. В субботу папа пришёл на Никитские, когда я был у первого дедушки. И показал.

Все самолётики, которые я сложил потом, были похожи на тот – папин. Я их складывал везде – на уроках и дома, конечно.

Раз заперли меня одного в комнате санатория за то, что не захотел пойти за грибами с маминым мужем. Разозлился. Взял тетрадь в клеточку, сложил двенадцать кривых самолётиков. Почему кривых? Потому что камикадзе. Спичкой подпаливал им хвосты и пускал с балкона. Двенадцатый самолетик упал к соседям и поджег там разное. Потушили.

Больше я самолётики не поджигал. Наверное, стал добрее. Складывал их разным маленьким детям – чужим и своим. Мои-то с секретом, летают – залюбуешься.

Просыпаюсь после операции в другой стране, и никак не могу взять в толк: как же так. Не с кем перемолвиться словом. На столике рядом какой-то больничный бланк. Сел повыше. Сложил пополам, раскрыл, сложил в ровный треугольник с двух сторон, перегнул, подтянул края к основанию, закрепил язычком, сложил, загнул одно за другим, надорвал по-хитрому пузо, вытянул, получился хвост, поколдовал еще над ним, подогнул крылья. Полюбовался. И запустил. Классическая мёртвая петля. Получилось.

Сосед по палате будто впервые заметил меня. Ухмыльнулся. И потянулся за своим бланком.

47

(no subject)

Чайки кричат причалу...
"Поешь борща!"
Что за печаль, Бабаня?
Что за печаль?
"Женя, идешь обедать?"
"Бабаня, ща!
Дай дочитать сначала".

Книжку сую под подушку.
"Два капитана", Детгиз.
Листик плюща закладкой.
Ты не сдавайся, Саня.
Слышишь, Санька, держись.
Басом шепчу в ракушку:
"Мягкой тебе посадки!"

Это рапан от папы.
Красный внутри как Марс.
Кладезь моих секретов.
Мой говоритель Богу.
Мы позапрошлым летом
тоже были на море.
Вот бы туда сейчас.
Вот бы его потрогать.

"Знаешь, Бабаня, знаешь,
какая она – любовь?"
"Что за любовь? Не знаю".
Вроде даже смешно ей.
Странная штука – старость.
Цвет её губ лилов.
Думать о ней грешно.
Что за печаль, Бабаня?
47

Под подушкой

В детстве, когда уже учился в начальной школе, пришла мне в голову такая фантазия... Жили мы скромно, если не сказать бедно. И нафантазировал я про деньги: вот бы каждое утро под подушкой находить десять рублей. А потом фантазировал, как бы я этими деньгами распоряжался.

Каждое утро – десять рублей. С ума сойти.

Но всякая фантазия должна быть как-то ограничена. Особенно – про деньги. Так мне казалось. И я придумал: десять рублей под подушкой каждое утро, но только на моём диване. Если просыпаешься где-то еще – фиг.

И стал считать. Так бы триста рублей вышло. А так... На выходные – к Бабане или к деду Осе. Раз в месяц – можно у Сашки. На каникулах – в поход или на дачу, а то и вовсе в лагерь. Это ж сколько я потеряю?

Стал прикидывать. Если и вправду – что бы выбрал, жизнь с достатком под подушкой или свободу?

Глупая фантазия. Конечно, свободу. Ну, конечно.

А если бы вправду?

Мама слушала как-то странно. Прикидывала, наверное.