47

(no subject)

Гусеница, куку!
Нет, ни гугу, ни звука.

Свесилась на суку,
не шелохнётся, сука.

Гусеница висит –
ползать она устала.

Господи, свет гаси,
чтобы во сне летала.
47

(no subject)

На мне лежит твоя тень –
лёгкая словно пух –
долгая словно день
рождения наших двух.

Тень ни надеть, ни снять,
ни бросить, ни обрести.
Она приходит во снах
к пяти двадцати пяти,

ложится лицом к спине,
касается спящих плеч
и шепчет такое мне,
что хочется уберечь.

Хочется изловить
лёгкую тень твою –
чтобы приговорить
к вечному календарю.
47

(no subject)

Категоричность

"Нет никакого вчера,
всё будет завтра".
Подпись: безвестный автор.
И росчерк пера.

"Нет никакого завтра,
всё было вчера".
Подпись: всё тот же автор.
И росчерк пера.
47

(no subject)

ШАПКА

Представьте только: вам три недели от роду, а вас завернули в вонючую шапку и несут куда-то, не дают нос высунуть. А вы и крикнуть не можете. Выходит не крик, а писк. Хорошо хоть шапка меховая. Мягкая. Такая мягкая. Всё, ну вас. Сплю я.

Даже не знаю, с чего начать. Так долго ходили вокруг да около. Любовь? Не любовь? Нет, я так влюбился по уши. Но она? Пора уже как-то объясниться. Где? Говорит: приходи, поговорим у меня. И адрес.

Прихожу. Разуваюсь у двери. Она: "Проходи, проходи". Оглядываюсь. Чужой дом. Такое чувство, что не нужен я здесь, совсем не нужен. Так хотелось войти, а теперь – поскорее бы выйти. Но любовь, такая штука. Сейчас расскажу.

Звонок в дверь.

Неожиданно. Аж вздрогнул. Как будто застукали меня.

Она к двери. А там соседка. Я слушаю из кухни, слышно плохо. Долго говорят. Рассказал бы вам пока про любовь, но, знаете, нет, может в другой раз.

Возвращается. Несёт что-то.

Смотрю – котёнок.

– Представляешь, открываю, а она еле стоит на ногах и котёнка держит. Говорит: "Дай три рубля и забирай, или я его в сортире утоплю". И что делать? У меня аллергия. А этот к тому же пушистый.
– Я возьму.
– Что, правда?
– Конечно. Мама давно котёнка хочет.
– Здорово. А как ты его понесёшь? Холодно.
– За пазухой.
– Нет, знаешь что? Мы его в шапку положим.

Шапка пахла ее духами. Особенными. В тот день сначала был аромат, потом и ее разглядел. Зрение-то не очень. Знаете, какая она? Невероятная. Просто с ума сойти. И такая вся... воздушная что ли.

И вот, еду в метро. В шапке кот уснул. Открыл, пусть подышит. Как дурак нюхаю шапку с котом. И улыбаюсь. Пахнет ею. Народ в московском метро обычно хмурый, но тут и они, вижу, радуются. Хоть и не знают, про что я улыбаюсь. Им вообще я без разницы, им мой серый котёнок нужнее.

Мама, как увидела, охнула. Никакого кота она не хотела. Но видит, какой я счастливый, и спрашивает: "Как назовём?"
Взялись мы имя придумывать. Придумали несколько. Потом сели в карты на имя играть. А котёнок всё спит – пока ещё безымянный – в шапке своей душистой.

Тут мама говорит:
– Ой, другое придумала! Помнишь, рассказывала, одна ученица спросила на уроке: "Наталья Иосифовна, скажите, а у Филиппа Второго на заду два "п"?
– Ну, помню. Смешно. И что? Назовём его Филиппомвторымназадудвап?
– Просто Филей.

Филя жил у нас долго. При мне и после меня. Всякое с ним приключалось. И только одно оставалось неизменным: сколько его помню, пах он не только собой, но и той самой шапкой. Стоило лечь, он приходил, укладывался под самым носом – чтобы напомнить мне о себе и о ней, воздушной и невероятной.

Всякое существо пахнет первым приютом и первой любовью.

И люди, конечно. Просто человека понюхать некому. Разве что – кошке или собаке.

А любовь? Что – любовь? Про любовь так коротко не расскажешь.
47

(no subject)

Старый дом на Бронной кособочится.
В нём живёт старуха-переводчица.
С ней живёт семья сиамских кошек.
Вот, смотри, следы на старой коже.

А еще, смотри, какие книжки.
Ты таких и не видал, скажи-ка.
По-японски всё. Акико, кыш-ка!
Фу! Не трогай тапочки, Фумико.
Любишь сказки? Сказки любишь? Любишь?
Будешь чаю? Чаю будешь? Будешь?

Кухня, стол, узорчатая скатерть,
подоконник, строй цветастых банок.
До тебя тут заходила Катя,
принесла Комацу и баранок.
Ты читал Комацу? Странный малый.
Катя мне напоминает маму.

Пили чай с баранками без мака,
без варенья (кончилось) и мёда,
как хозяйка говорила, "с таком",
рассуждали больше про погоду.
Почитать тебе японских сказок?
Жил да был старик, да бабка с тазом.

От лисы не спасся Онигири,
наш желанный, лакомый, жемчужный.
Сапоги купила в "Детском мире".
Где еще найти мой тридцать нужный?
И черкает листик белоснежный,
возвращая сказки речи прежней.

Говорит как будто не с тобою,
Хаджимэ поглаживая слепо.
Бабка, дедка, внучка шли гурьбою
на войну с драконом Красной Репой.
Вот, послушай про Нэдзуми книжку.
Наречём-ка мы Норушкой мышку.

Старый дом на Бронной кособочится.
В нём жила старуха-переводчица.
С ней жила семья сиамских кошек.
Мы немножко там пожили тоже.
47

Набросок одного сюжета

Эш-сюр-Альзетт,
городок в Люксембурге,
невелик – даже если измерить по диагонали.
В сорок первом, весною,
за недели до новой войны,
гауляйтер по имени Густав
угощал бургомистра по имени Отто
настоящим баварским шнапсом.
И они говорили о родине, фюрере, чести –
хотя, вроде бы, некому было подслушать.
Отто был много старше, а Густав – бесцеремонней,
он постукивал тростью и требовал помнить о долге.
Отто и соглашался, и сетовал на лётцебургеров,
не желавших крушить то, что строили эти евреи.
Их всего-то, евреев, осталось не более сотни
в городке Эш-сюр-Альзетт, прилипшем к французской границе.
И бельмом на глазу управителя гау была синагога Эшера.
Год назад кто-то сбросил звезду с хрупкой крыши.
Но постройка стояла, и Густава это бесило.
И тогда, за столом, Густав с Отто договорились
пригласить инженера из Вены, чтоб дело решилось.
А когда разошлись, уже за полночь, Отто курил папиросы.
Синагогу Эшера убрали в начале июня.
А потом и последних евреев.
В марте Отто просил об отставке,
но его отпустили лишь осенью.
По радио говорили: Сталинград, Сталинград, Сталинград.
И никто не сказал: Эш-сюр-Альзетт.
В декабре сорок пятого Густава всё же схватили
и везли в Люксембург для суда.
Только он не доехал.
Записали: "Покончил с собой".
Но все знали: убит партизанами.
Кем они были? Нет списков.
Отто жил еще долго, дожил до семидесяти,
до конца своих дней получал пенсионные средства
как гражданский чиновник в отставке.
И хранил свой билет члена NSDAP с 33-го года.

47

(no subject)

Потому что февраль.
Это верба в твоём окне,
притворившись живой,
что-то нежное шепчет мне.
Чёрно-белый квадрат,
кружевное стекло дрожит,
рядом с серою ватой
оборванный снег лежит.
И боюсь подойти,
разглядеть, разбудить, разбить.
Не боюсь только,
веришь ли,
разлюбить.
Потому что любовь –
это страх уходить вторым –
по невидным следам,
чей рисунок неповторим.
47

(no subject)

Давай перемотаем сорок лет
до парты, на которой твой портрет,
до мокрого парадного, в котором
мы целовались и глотали снег,
летевший с наших шапок – как во сне,
как будто наша жизнь – кинематограф.

Давай мы будем счастливы вдвоём
тем тёмным и бессчётным январём,
когда кололо пальцы от мороза,
и ты пускала греться их к себе,
и я был благодарен той зиме,
что намела, согласная с прогнозом.

– Давай вернёмся в прошлое.
– Давай.
– Ты помнишь то парадное?
– Едва ль.
– И шубу твою рыжую?
– Индиго.
– Ты помнишь, целовались?
– Ты? Со мной?
– Зимой. Такою долгою зимой...

И губы твои пахли земляникой.
47

(no subject)

Человек с глазами мыши,
облысевший и уставший,
прошмыгнул по коридору
и в шумящий город вышел.

Он спешит на юго-запад,
через гущи новостроек,
через чащи рынков, парков.
У него богатый опыт.

А когда дойдёт до края,
до последнего причала –
упадёт, глаза прикроет,
чтобы лучше слышать море.